чить под дождь или в речку, а потом бросить свою мокрую обувь и надеть чужую. Чужую он мог тут же вымазать в грязи и мазуте. Если топит печку, то так раскалит, что вот-вот вспыхнет палатка. Если разводит костер, то натаскает кучу дров с дом высотою. Работать с ним было и легко, и трудно. Легко потому, что можно было на него переложить все хозяйственные заботы и думать только о геологии. Романцов же их без труда и инициативно решал. Азотно-кислородная станция, где он работал, была самым образцовым подразделением и работала без единого перебоя, как часы. Трудно же было потому, что в любой момент от Романцова можно было ождать какой-нибудь авантюры, любой выходки, особенно когда у него случался «застой» в работе, а для нас это были моменты самого напряженного труда. Романцов один раз съездил в экспедицию с нашим директором М.В. Фишманом, на второй сезон тот его уже не взял. Со мной он провел два сезона, и я глубоко сомневался, брать ли его на третий. Но решать эту трудную задачу не пришлось. Весной Леня рассчитался. Он и так «просидел» в этом городе дольше, чем обычно. Выменял северную квартиру на южную и уехал. После него во дворе остался стоять его водометный катер с мощнейшим мотором и скользящей кабиной. Незадолго до отъезда хозяина в нем взорвались пары бензина (дождаться, когда они испарятся, было не в привычках Романцова), и Леня обгорел. Но, как обычно, все обошлось. А катер Романцову уже надоел. Я только сейчас заметил, что все мы звали Романцова Леней, а чаще даже Ленькой, хотя ему было уже под сорок лет и пора было называть его Леонидом Максимовичем. Но отчество как-то не вязалось с его образом. Коми научный центр Уро РАН
RkJQdWJsaXNoZXIy MjM4MTk=