Коми научный центр Уро РАН Проклятый город Кишинёв! Тебя бранить язык устанет. Когда-нибудь на грешный кров Твоих запачканных домов Небесный гром, конечно, грянет, И — не найду твоих следов! Падут, погибнут, пламенея, И пестрый дом Варфоломея, И лавки грязные жидов: Так, если верить Моисею, Погиб несчастливый Содом. В том же 1823 году в письме брату Пушкин сообщает о своем переводе из Кишинева в Одессу, и о том, что должен был съездить в Кишинев еще раз по делам: «...да новая печаль сжала мне грудь — мне стало жаль покинутых цепей. Приехал в Кишинёв на несколько дней, провел неизъяснимо, элегически — и, выехав, оттуда навсегда, о Кишинёве я вздохнул». Комментируя эти строки письма, Ю.М. Лотман отмечает: «Описание переживаний глубоко искреннее и психологически очень естественное. Но для понимания его нужно учитывать, что вы; слегка переделанный пос рона “Шильонский узнш :ение “О Кишинёве я вздохнул" — стих из переведенной поэмы БайКогда за двери своей тюрьмы На волю я перешагнул - Я о тюрьме своей вздохнул» (Л' Мотив «прощального проклятия» был усвоен Пушкиным из мифологии романтизма. Как пишет Лотман, «романтический герой всегда в пути, его мир — это дорога. За спиной у него покинутая родина, ставшая для него тюрьмой. Все связи с родным краем оборваны: в любви он встретил предательство, в дружбе — яд клеветы» (Лотман, 2003, с. 59). Поведение литературного героя еще во времена Пушкина было образцом для романтически настроенной молодежи, ориентировавшейся на тот или иной литературный тип. Пушкин не копировал мотивы поведения романтической личности, но, утверждает Лотман, «вступая с этими — еще новыми — культурными представлениями в своеобразную игру, Пушкин частично под их влиянием стилизовал собственное поведение, частично же обаянием и авторитетом своей личности влиял на читательское представление о человеческом облике поэта» (Лотман, 2003, с. 60). Иными словами, благодаря литературной стратегии Пушкина опре196
RkJQdWJsaXNoZXIy MjM4MTk=