154 бы к соседке в избу, в руках её обязательно окажется вязанье; медленно и с серьезным видом идёт тогда усть-цилёмка и быстро вяжет чулок, неся под мышкой, иногда в туясе или бураке, огромный клубок шерсти»1. Ещё в бытность моего детства — в 1970-е гг,— пожилые женщины занимались вязанием, когда ехали в лодках, управляемых тихоходными моторами, или в магазине в ожидании своей очереди / привоза товаров. С укоризной смотрели они в сторону молодёжи, не желавшей приобщаться к трудовым традициям. 1 Истомин Ф. М. Предварительный отчёт... с. 439. 2 Младенцев наделяли названиями, которые разделялись на группы: ласкательные, так называемые «рядовые» и бранные; особо обозначали балованных детей, незаконнорожденных. К первой группе относятся: бажбно (божье) дитя, баскд (хорошее, пригожее) моё дитя; оба они в равной мере относятся к девочкам и мальчикам. Вторую группу составляют названия: робята, малы робята, робётишки. Бранные названия: рукосуйники (букв, сующие всюду руки), худой замёсок (неудачно сделан, называли в случае непослушания), омменёныдети (подменённые), карыши (от производного «кара»: называли неуправляемых детей; в этом случае говорили, что он является карой за грехи родителей), выделки, выскребки, боговы дети (раннее значение—незаконнорожденные). Балованных детей называли хунькб, хуньзюма (о беспричинноплачущих детях), тешоня, вытешок; незаконнорожденных —чурка/чурак. Ребенка, родившегося в семье последним, называли поскрёбыш (Усть-Цильма), вычепок (Цильма). Несмотря на эти терминологические различия, взрослые со всеми детьми этого возраста обращались любовно и нежно, с ласковыми интонациями в голосе. 3 Дети и детство в народной культуре Усть-Цильмы / Сост. Т.Н. Дронова, Т. С. Канева. Сыктывкар, 2008. С. 194. Пребывание домочадцев в доме было подчинено внутреннему распорядку: старший в семье и женатые мужчины имели право в любое время дня сидеть в красном (переднем) углу, за столом или возле него, тогда как местом женщин был кут и место возле печи — здесь не только готовили еду, но и обрабатывали шерсть, пряли, вязали; возле печки подвешивали зыбку и нянчили детей, нередко, одновременно занимались рукоделием; дети располагались на печке, полатях или возле входа; старики во время сна и бодрствования располагались на печке или возле неё, трапезничали в куту. Если мужчина занимался ремеслом, например, плетением корзин или делал заготовку для ложек, посуды, то такие работы выполнялись также возле печки с тем, чтобы мусор не разносился по избе. А расписыванием ложек, посуды, мебели занимались у окна, в красном углу; здесь же мужчины создавали рукописные сборники. В повседневной жизни кроме приёма пищи, женщины, дети садились за стол в досужее время: когда читали книги, обучались грамоте или играли в кости (бараньи). Как и повсеместно, порядок нарушался в праздничные дни, когда снимались социальные и этические запреты, и непродолжительно устанавливалось «перевёрнутое» состояние бытия: например, в обрядах, праздничном застолье главное место в доме — под иконами — предназначалось женщинам, мужчины занимали место в нижней части дома (от матицы к входной двери) или размещались в другой (обычно дальней) комнате. К трапезе в семье было особое отношение: ели в строго определённое время, перед принятием пищи и после обязательно молились. За обеденным столом размещались взрослые и дети от семи лет; в зависимости от численности семьи, женщины иногда ели отдельно. На лавки садились, обходя стол «посолонь». Еду на стол подавала старшая в семье, иногда ей помогала невестка. За столом отец осенял себя крестным знамением, что служило для остальных знаком к принятию пищи. Несмотря на требование к соблюдению безмолвия за едой, все предстоящие работы на день традиционно обсуждались за ужином или завтраком; здесь же происходило распределение на работу каждого члена семьи. Правом говорить обладали старший в семье и женатые сыновья, прочие члены семьи ели молча. Детей за разговоры за столом наказывали: обычно старший ударял ложкой по лбу. Из-за стола выходили все вместе, дождавшись последнего едока, обычно младшего. Отдельно за столешницей в куту ели старики и младенцы, что объяснялось их физиологическими и социальными особенностями: физической немощью — отходом/ невключённостью в трудовой процесс, а также стремлением стариков к обособлению от остальных. Старики заботились об «ангельских» душах младенцев и ограждали их от преждевременного общения с миром, что объяснялось уязвимостью детей и их беззащитностью2. Пока взрослые были заняты трудом, старики пестовали младенцев—это была одна из их основных обязанностей: «Богу не молись, а с ребёнком водись» — гласит усть- цилемское присловье; хлёбцей водить букв, ‘воспитывать будущего кормильца’3. Воспитать будущего работника, кормильца было делом чрезвычайной важности. Усть- цилемские староверы говорят по этому поводу: «что в детстве воспитаешь, на то в старости обопрёшься». Младенцы находились под присмотром стариков до пятисемилетнего возраста, их приобщали к вере: заучивали Исусову молитву, учились совершать крестное знамение, которое с трёх лет в обязательном порядке творили перед трапезой и сном. Воспитание детей строилось на основе страха Божьего: «Будешь обманывать — Бог накажет», «Будешь кричать—Бог громом убьёт», «Бог не Никитка — всё видит» и др. Старухи рассказывали младенцам истории из жизни Исуса Христа и библейские, заучивали Коми научный центр Уро РАН
RkJQdWJsaXNoZXIy MjM4MTk=