№ 18. изучения Русскаго Севера. 827 и давали чувствовать себя и я не зналъ куда давать ихъ, никто не научилъ меня, какъ не растратить даровашя въ безумш моемъ!“. ЗдЬсь впервые прозвучалъ грустный аккордъ сознания своей неприспособленности къ жизни, неумЬ>н1я пристать къ ней при всемъ даровали. И это была правда. Лишенный права на учительство по окон- чаши семиварш, онъ ничего не придумалъ лучшаго, какъ предпринять полуфавтастическое, полубезумное путешеств1е на востокъ, къ ураль- скимъ горамъ па заводы, въ поискахъ счастья. РазвЬ не безум!е то, что онъ, повинуясь голосу молодыхъ и огром- ныхъ силъ своихъ, „въ каждой деревне клпчъ кликалъ, нЬтъ ли бой- цовъ между парнями и мужиками" и игралъ, какъ мячемъ, двухпудовой гирей? А вотъ и Холуницюй заводъ. Оеофилактъ среди рабочихъ и раздается родная дубинушка: —„Эй ухнемъ, Федоръ, эй зеленая!“ И рисуется онъ молодой, съ нростымъ добрымъ лицомъ, умными глазами... Неприспособленный къ жизни среди мертваго царства движущихся шестеренъ. Пришла весна и затосковалъ онъ по вольной жизни родины... Надевши серое солдатское сукно, не сшитое, онъ вернулся . домой. Но не долго былъ тамъ. Поступилъ въ писаря, а потомъ заинтересовался новыми вопросами: о звездахъ, о бытш и отправился снова странствовать и учиться. „И такъ, снова отправился я изъ родины... 13 летъ плакали родители мои, ничемъ не утешенные, самъ же 23 года проли- валъ слезы, странствуя по городамъ, кончая школы, пока не нашелъ я ответа на мои вопросы". На этомъ кончается книга, содержащая въ себе только разсказъ о детстве и отчасти о юности, но далеко не о всей жизни, о которой авторъ говорить: „разв-Ь можно разсказать все, что испыталъ я въ жизни, десятки томовъ надо было бы наполнить для этого своими стран- ствовашями и думами". III. На этомъ, говорю кончается книга, но тЬмъ далеко не исчерпывается ея содержаше. Я намеренно обходилъ почти все лиричесшя от- ступлешя, исключая те, въ которыхъ наиболее сильно отразилась тоска поэта по прошедшей поре детства и здоровья, по поре покойной и светлой жизни на Севере. Ими хотелось мне оттенить, какъ тяжелы и дороги для человека, живущаго уже въ центре культуры—Петербурге, восооминашя о простой, наивной жизни. Мы уже видели, какъ съ детства овлад’Ьюаетъ беофилактомъ жажда познав1я и какъ мучается онъ надъ „проклятыми вопросами". Въ концЬ ковцовъ онъ безповоротно вступилъ изъ л’йсовъ Севера въ м1ръ культурности съ вадеждой разрешить загадки бытия. Онъ искалъ этого разрешения упорно и по праву говоритъ: „Я все знаю, что знаютъ люди, и еще нечто, чего не знаютъ они". „Одни думаютъ, что все, что видимъ мы и слышимъ и осязаемъ есть только наше сновидЪн!е. Проснемся—и в4тъ ничего. Существующее же неизвестно и не будетъ никогда познано. Друпе думаютъ ваоборотъ. ВсЬ звуки, все цвЬта, всЬ наши думы—все существуетъ такъ, какъ представляется, и мы, если хотите, все знаемъ. Долго объ этомъ думалъ я, лЬтъ 25. Даже отра- 2 Коми научный центр Уро РАН
RkJQdWJsaXNoZXIy MjM4MTk=