Коми научный центр Уро РАН и стали черны. Чернота людей здесь является маркером социальной инверсии (люди во власти зла — это люди тьмы), равным образом инвертированным оказывается и мир природы, в котором место исЬелые имво- !елые, чезнувших дневных животных занимают ночные; в тексте это вампиры — летучие мыши. Последняя инверсия ассоциируется с идеей освобождения из глубин преисподней темных инфернальных сил, в данный период времени побеждающих светлое начало в мире. ...Мукддыс// Эсько-й еджыд паськдмаосъ, //Да и сэт найдос//Бор- дашыръяс вевттьомабсь! «...Кто-то // Еще и по-прежнему в белых одеждах, // Но и их уже // Облепили летучие мыши!». одежды — это одежды праведников, облачение в которые лизирует спасение: «И даны были каждому из них одежды и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число» (Откр. 6:9-11). Символика терзания людей в белых одеждах связана, очевидно, с идеей поражения в мире тьмы малого количества праведных сил, среди которых и поэт, лирический герой Куратова. Он видит гибельность мира, но, как и Сын Человеческий, не принят этим миром, и должен принести себя в жертву во имя будущего царства Света. Поэт не видит себя в будущем вместе со всеми: Мортлы дзескыд пемыдын Человеку тесно во тьме... Шонд1 петмысьт быдсб тап Когда взойдет солнце, оно все здесь Паськодас тай... пянлы Развернет... вам! Лолыпгганыд кокньыда Т1! И вы вздохнете свободно! (Куратов, 1979, с. 70) Он как бы должен погибнуть во имя этого будущего, стать искупительной жертвой, благодаря которой само будущее и становится возможным. Этим самым поэт уподобляется Сыну Человеческому, посланному в мир небесным Отцом. Миссия поэта высока, однако она обрекает его, как и Сына, на одиночество и гибель в метафизически враждебном ему мире. Таким образом, символическая идентификация образа поэта с образом Иисуса Христа обусловливает идею сакральности одиночества поэта, а также объясняет знание им неких, недоступных другим, истин. В заключительной, пятой, строфе дается пророчество поэта об окончательном торжестве светлых сил: «Выйдет, братья, солнце здесь! //Я уже вижу, как светает вдали... // И небесная роса // Заискрится тогда на солнце!» В этой строфе мы опять видим перекличку с текстом Откровения, в заключительной главе которого дается пророчество Иоана о наступлении Царства Божия: «И ночи не будет там...» Ср. также: «Тьма проходит, и истинный свет уже светит!» (1-е Ин. 2,8). Таким образом, стихотворение Пемыд «Тьма» характерно своей профетической обращенностью к свету будущего, 178
RkJQdWJsaXNoZXIy MjM4MTk=