дами историко-политической интерпретации. «Из всех элементов советского политического наследия, вероятно, самыми устойчивыми следует признать те, которые связаны с политизацией истории и формированием коллективных идентичностей» [5, с. 47]. Вероятно, по-другому процесс и не мог развиваться в силу того, что политические и интеллектуальные/научные элиты постсоветских государств состояли, в большинстве своем, из национальных советских элит. Бывшие партийные, советские, научные функционеры могли предложить только те формы реализации исторической политики, которыми они владели. Конечно, воспроизводство идеологии приспосабливалось к новым условиям строительства нации и государства, однако сохраняло и сохраняет многие прежние советские формы. Новая политическая реальность 1991 г. возникла, по сути, неожиданно для значительной части граждан бывшего СССР, многие постсоветские государства стали «нациями поневоле». «Бывшие союзные республики в основном не являлись гомогенными в этнокультурном смысле, а кроме того, сразу же после распада Советского Союза они вынуждены были пройти через болезненную социальную и экономическую трансформацию, перед элитами этих государств с самого начала встала задача легитимации нового независимого существования и консолидации общества. А для этого нужно было создать политическую нацию со своими мифами и нарративами, обосновать правомерность ее нахождения в существующих границах, обеспечить лояльность населения новой власти, сформировать чувство солидарности и «общности по истории и судьбе» [6, с. 145]. Во всех государствах Центральной Азии действуют структуры, ответственные за исследование и формирование исторической памяти. <.> Современные национально-государственные нарративы строятся по принципам монопольности, мифологичности, упрощения, доступности широким массам и, используя высокий уровень медийности, способствуют мобилизация социума и централизации управления в новых государствах. Складывающиеся в сфере политики памяти структуры исследователи называют режимами памяти, функцией которых является извлечение политической выгоды из трансформаций исторических нарративов в современных медиа [7], использованием мифологизированного привлекательного прошлого. 131 Коми научный центр Уро РАН
RkJQdWJsaXNoZXIy MjM4MTk=