Кафедра фольклора Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова Институт языка, литературы и истории Коми НЦ УрО РАН Центр фольклорных исследований Сыктывкарского государственного университета дети и детство в народной культуре усть-Цильмы: исследования и материалы Научный редактор Т.Н. Бунчук Сыктывкар, 2008 г.
УДК 39: 801 3-053.2(470,13) Рецензент: доктор филол.н., профессор Санкт-Петербургского университета культуры и искусств Головин В.В. Дети и детство в народной культуре Усть-Цильмы: исследования и материалы / Сост. Т.И. Дронова, Т.С. Канева. Сыктывкар: Изд-во ГОУ ВПО «Сыктывкарский госуниверситет», 2008. - 200 с. + 24 с. цветных вклеек Сборник представляет собой коллективный труд, связанный с комплексным изучением фольклорноэтнографических материалов по этнографии детства, которые принадлежат одной из интереснейших севернорусских традиций - традиции Усть-Цилемского района Республики Коми. В издание вошли тексты из собраний Архива кафедры фольклора МГУ им. М.В. Ломоносова (1978, 1980 гг.), Научного архива Коми НЦ УрО РАН (1985-2006 гг.), Фольклорного архива СыктГУ (1980-2000-е гг.), Детского центра «Гудвин» из с. Усть-Цильма (2000-2003 гг.), а также из личного собрания Т.И. Дроновой (1985-2007 гг.). Отдельные образцы фольклора пестования имеют нотную расшифровку. Репертуар усть-цилемских колыбельных и загадок отражен также в специальных перечнях. Исследовательская часть сборника представлена статьями. В сборнике публикуется также словарь этнокультурной лексики семантического поля «детство». Сборник предназначен для специалистов по народным традициям и детской культуре, а также для всех, кому интересен мир детства. Издание осуществлено Коми региональным общественным учреждением «Созидание» при использовании средств государственной поддержки, выделенных в качестве гранта в соответствии с распоряжением Президента Российской Федерации от 30 июня 2007 года N2 367 - рп. 13ВИ 978-5-87237-610-1 © КРОУ «Созидание», 2008 © ГОУ ВПО «Сыктывкарский госуниверситет», 2008 © Т.И. Дронова, Т.С. Канева, составление, 2008 © В.В.Токарев, А.А.Забоев, дизайн, 2008 [библиотека Коми Научного центра УрО РАН Коми научный центр Уро РАН
СОДЕРЖАНИЕ От составителей 4 Исследования Дронова Т.И. Рождение и воспитание детей в традициях русских староверов-беспоповцев Усть-Цильмы 8 Бунчук Т.Н. Языковое выражение представлений о рождении ребенка в усть-цилемской народной культуре 27 Канева Т.С. Традиционная усть-цилемская поэзия пестования 38 Материалы Колыбельные песни (№ 1-73) 47 Пестушки, потешки, прибаутки (№ 74-119) 57 Докучные сказки, сказки-присказки, небылицы (№ 120-135) 67 Страшилки (№ 136-141) 69 Заговорные тексты (№ 142-214) 71 Молитва (№ 215) 81 Загадки (№ 216-447) 83 Шутливые ответы, поддевки, насмешки, дразнилки (№ 448-495) 97 Заклинки и приговорки (№ 496-510) 101 Песни и частушки (№ 511-527) 103 Считалки (№ 528-553) 107 Игры (№554-618) 111 Скороговорки (№ 619-631) 125 Страшные истории (№ 632-638) 127 Комментарии 129 Указатель исполнителей 151 Указатель источников 157 Перечень основных мотивов усть-цилемских колыбельных песен 158 Тематический перечень усть-цилемских загадок 162 Алфавитный перечень усть-цилемских загадок 164 Материалы к словарю этнокультурной лексики семантического поля «Детство» 166 Условные обозначения и сокращения 199 Коми научный центр Уро РАН
Исследования традиционная устьцилемекАЯ поэзия ПЕСТОВАНИЯ * Несмотря на то, что фиксация памятников народнопоэтического творчества в районе средней Печоры ведется с начала XX столетия,1 усть-цилемский фольклор пестования (колыбельные песни, пестушки, потешки, прибаутки) наиболее активно стал записываться лишь в последние десятилетия (с конца 1970-х гг.). Усть-Цильма привлекала фольклористов, в первую очередь, богатством эпической и песенной традиций, и приходится признать, что жанры материнской поэзии, как впрочем и ряд других, долгое время оставались на периферии собирательских интересов. Это обстоятельство заметно осложняет саму оценку репертуара и не позволяет в полной мере судить о степени устойчивости и вариативности его составляющих в традиции. Тем не менее, зафиксированный материал дает представление об основном круге жанров, тем, мотивов и образов так называемого материнского фольклора. В корпусе этих текстов самую большую группу составляют колыбельные песни («байки»), В подавляющем большинстве они строятся на достаточно хорошо известных в русском репертуаре мотивах. Мотивы усыпления (убаюкивания, байканья) младенца лаконично передаются в усть-цилемских колыбельных традиционными формулами с ключевыми словами, производными от слов-«маркеров» качать, зыбать, байкать, сыпить и т.п.: «Я качею, зыбаю...», «Баю-баю, зыбаю...», «Баюшки-баю, бай, убайкиваю...», «Баю-баюшки-баю, я ребеночка сыплю...», «Баю-лю, баю-лю, я Татьяну спать валю...». Любопытно, что более или менее развернуто сама эта ситуация (можно сказать «сцена») представлена в текстах, принадлежащих другим жанрам - в прибаутке и в исторической балладе, исполнявшейся в качестве колыбельной:2 «Сяду я на лавочку, Положу ногу в верёвочку, Стану дитя байкати: Уж ты лю-лю-лю, Божёное дитя...»; «...Она три дела да все вдруг делаёт: Она ручками да всё кудель прядёт, Она глазками да всё гусей стережёт, Она ножками да колыбель качат, Она качат дитя, ише прибайкивает...». Пожелания сна, выраженные императивными глаголами («спи, засыпай»; «спи, усни»; «спи, поспи»; «глазки закрывай»), присутствуют практически в каждой колыбельной. Часто в такой же императивной форме появляются мотивы сна-роста, здесь можно отметить разные формульные варианты их реализации: «спи, большой вырасти»; «спи подольше - вырастешь побольше»; «поскорее засыпай, побыстрее вырастай». Имеются примеры сочетания с подобными элементами своеобразных «мотивировок» необходимости сна, как правило, они связаны с хозяйственными заботами: «...усни, // Меня робить ослобони», «Маме надо хлеб пекчи, // На рабо- тушку идти», «Ночкой темной надо спать, //Утром ранехонько вставать» и т.п. Усыпление-убаюкивание, представленное в байках, часто достигается качанием зыбки: «А качь, качь, качь, // Спи-тко, доченька, не плачь...», «Я качею, зыбаю...», «Баю-баю-баю, // Танюшку качаю...», «Стали гули ворковать, // Нашу деточку качать...». При этом можно сказать, что колыбель (зыбка) не нашла отражения в усть- цилемской материнской поэзии. В формульном зачине встречается лишь одна деталь колыбели - лучок: «Баю- баю-баючок, // Огибаетсе лучок...». В единственной записи упоминается люлька («люля»), в близком варианте на ее месте (условно говоря) появляется «кровать»: «Прилетели две гули, II Руслану сели на люлю...», «Сели гули на кровать...». В качестве «нянек» в рассматриваемых текстах выступают кот, голуби и галки, этими образами исчерпывается список животных и птиц - «успокоителей» младенца в усть-цилемских колыбельных. Кот встречается в песнях, построенных на традиционных для этого персонажа мотиве приглашения в няньки и мотиве обещания вознаграждения, как правило, следующего за ним («Приди, котя, ночевать, // Нашу деточку качать... Уж как я тебе, коту, II За работу заплачу...»). В связи с этим персонажем можно отметить также мотив «мурлыканье кота усыпляет младенца», включающий формулу обозначения успокоителя: «Сидит котик на краю, // Моет мордочку свою, II Он и моет и сопит, // Наша Ванюшка сыпит». Образ голубей («гулей») и галок (единственная запись) появляется в подобном мотиве - «воркованье птиц усыпляет младенца» («Стали гули ворковать, // Нашу деточку качать...»; «Гали стали ворковать, //Наших деток усыплять...»). Средством смысловой организации текстов здесь является ритмическое объединение глаКоми научный центр Уро РАН
Исследования А.С. Макаревич (Торопова) с дочерью. 1975 г. Фото А.С. Канева. Из архива Т.С. Каневой. голов, имеющее устойчивый характер: «ворковать - качать / усыплять / засыпать». Другая рифмующаяся пара глаголов - «ворковать - питать» - оформляет сюжетную ситуацию кормления-угощения, также связанную с образами голубей («птицы - кормильцы и кашевары»): Стали гули ворковать: Афанасья чем питать? Сахаром да медком, Да еще масличком; Залетели в уголок, Разожгли там огонек, Стали кашку варить Да Сереженьку кормить. Голуби и кот выступают в усть-цилемских колыбельных и в роли персонажей-«вредителей», характерные звукопроявления которых не успокаивают, а, напротив, мешают ребенку. В этих текстах мы имеем еще один вариант «рифмопорождения» от глагола «ворковать», пару которому в данном случае составляет глагол «раз- бужать» (будить): «Стали гули ворковать, II Стали Юлю разбужать...». Как правило, за этим фрагментом следует мотив изгнания, выраженный в императивной форме («улетайте... не будите»). Этот же мотив реализуется в традиционных для колыбельных песен обращениях к собаке («не лай... не скули... детку не буди»). Близки этим текстам байки, в которых изгоняются кот и зайцы:3 само их хождение нарушает покой младенца: «котонайка, не ходи...», «не ходите, заюшки...» (ключевая формула мотива - «уходи(-те) / не ходи(-те)... не буди(те)...»). В одном тексте «заюшки», подобно «голубям» мешают сну ребенка «воркованием» («...прискакали заюшки, // Прискакали, ворковали, // Спать Сереже не давали»). Роль кота-воркота как нарушителя тишины (она, пожалуй, более популярна, чем кота-няньки, по крайней мере, в имеющемся корпусе текстов) подкрепляется и другими усть-цилемскими записями. В них коту адресуются повеления «не царапаться» (или «не чепать»), «не скрипеть», он даже именуется по этим характерным для него действиям: царапко / сарапко, скрипко, чепко. Имеются варианты, в которых кота просят не пугать детей: «Не ходи, воркотонай, II Да моих деток не пугай...» (ср. с более нейтральными выражениями: «Уйди, кошка, не мешай...»; формульное изгнание «уходи... не буди...» - см. выше). Как и в колыбельных, известных по другим районам, образ кота, мешающего спокойному сну ребенка и изгоняемого пестуньей, может появляться в паре с другим персонажем - с букой. Однотипный характер построения сочетаний («изгнание + обращение» или «обращение + изгнание») максимально сближает, а в отдельных случаях едва ли не соединяет этих персонажей, ср.: «Поди, бука, под сарай. // Не сарапайсе, сарапко, II Не чепай, чепко...» и «Да поди, бука, под сарай, // Не сарапай ты сарай, II Да не скрипи, скрипко...». Бука - единственный мифологический образ в усть- цилемских байках. Он выступает в традиционной для колыбельной поэзии роли изгоняемого под сарай, которому велят дать сена коням. Тексты, построенные на этом мотиве, точнее, включающие формульный императив «коням сена надавай», составляют одну из самых популярных групп колыбельных в усть-цилемском репертуаре: это повеление может адресоваться как буке, так и мальчику (вероятно, адресату байки или его брату: «Николка- басалай, II Поди сена коням дай»; «Поди, Мишка, под сарай, // Коням сена надавай») или звучать безадресно («Баю-бай, баю-бай, // Коням сено надавай...»). Любопытен текст, в котором кони не просто «сена не едят», ожидая хлеба, и глядят на младенца, а выступают в качестве «устрашителей» («хочут Колю укусить»). Возможно, этот вариант появился под влиянием образа «серого / маленького волчка», которому как раз и свойственна такая наиболее устрашающая роль («... Придет маленький волчок II И укусит за бочок», «... схватит за бочок... утащит во лесок»), тем более что в рассматриваемой байке эти персонажи последовательно появляются в одном тексте: Поди, бука, под сарай, Коням сено надавай. Кони сено не едят, Коми научный центр Уро РАН
Исследования Всё на Коленьку глядят, Хочут Колю укусить. Не ложись на краечок - Придет серенькой волчок, Хватит Колю за бочок И уташшит во лесок, Закопает на песок. По функции похитителя волку близок еще один персонаж - попугай, который «выпрашивает» младенца («Под окошком попугай, // Просит: (имярек) отдай...»). Таким образом, круг персонажей-успокоителей (нянек) и персонажей-вредителей в усть-цилемских колыбельных представлен птицами (голуби, галки, попугай), дикими (зайцы, волк) и домашними (кот, кошка, собака) животными. Голуби и кот - наиболее популярные персонажи в рассматриваемых текстах - сочетают эти функции за счет амбивалентности своих звукопроявлений (голубиное воркованье и кошачье воркотанье могут как успокаивать, так и мешать младенцу, в случае с котом - даже пугать его). Роли голубей еще более разнообразны - они выступают также в качестве кормильцев. Достаточно большим количеством записей в усть- цилемских колыбельных представлены тексты с называнием членов семьи. Они появляются в двух контекстах: в байках с мотивами одаривания и домашних забот. Обе группы песен имеют устойчивые инципиты, традиционные для этих сюжетных тем. Зачин «Байки- побайки» открывает текст - перечисление подарков: «Байки-побайки, // Матери - китайки, // Отцу - кумачу, // Брату - ластовицу, // Сестрицы - пестрицы, // Зелёны рукавицы, // Дедку - катанцы...». Этот основной фрагмент отличается устойчивостью, варьируется главным образом финальная часть: «бабке - стряпанцы», «бабушке-старушке - мягкие подушки» / «треух, еще лисей пух» (в одной записи последний подарок предназначен «папке»); обувь обещается и матери («сапожки на больные ножки») и др. Попутно отметим, что мотивы других подарков представлены в записях тремя вариантами: обещание калача младенцу в контексте успокоения («Спи-тко, доченька, не плачь, II Я куплю тебе калач...»); мотив покупки валенок с развитием темы вырастания-хождения («Купим Тане валенки, // Оденем на ножки, // Пустим по дорожке. // Будет Танечка ходить...»); будущий подарок младенца матери («...сядешь на коня // И поедешь на базар, II Купишь мамке сарафан...»). В другой колыбельной песне с темой «семейного круга» зачин «Баю-баю, зыбаю» (или «Я качаю, зыбаю») соединяется со строкой, в которой обозначается одно из занятий отца («Отец ушел за рыбою»), заботы же матери и сестры выглядят по-разному: Мать коровушку доит, Сестра телёночка поит; Мать пеленки полоскать, Сестренка - братика качать; Мать пошла за молоком, А Дениска на покой. Еще один формульный зачин усть-цилемских колыбельных - «Баю-бай-баючок, // Огибаетсе (Не сгибает- се) лучок, // Сзади ходит парничок (мужичок)» - связан с сюжетной темой будущего благополучия. Младенец (мальчик) предстает в будущем как богатый («денег носит сундучок») и состоявшийся человек (образованный, богатый, важный) - «чиновничок». В случае, когда в ряду рифмующихся слов (лучок - мужичок / парничок) появляется слово «промышленничок», мотив будущего получает формульное выражение в образе удачливого рыбака и / или охотника, кормильца семьи: «...Сзади ходит парничок, // Сам промышленничок. // Станет рыбку ловить, // Станет бабушку кормить», «...Станешь уток уловить, II Станешь деток кормить». Этот же образ может соединяться с мотивом сна-вырастания, также устойчиво сочетающегося в русских колыбельных с темой будущего: Макаревич (Торопова) А.С. с бабушкой и сыном. 1954 г. Архив Каневой Т.С. Коми научный центр Уро РАН
Исследования «Ты поспи-ко, усни, II Больше вырасти, // Станешь рыбку ловить, II Бабу с дедом кормить». Стоит отметить, что среди будущих занятий в усть-цилемских колыбельных предпочтение отдано именно лесному (охотничьему) и речному (рыболовецкому) промыслам, и что примечательно - такие песни адресуются не только мальчикам, но и девочкам. Единичными записями представлены такие варианты, как хождение в лес за ягодами («В лес по ягоды пойдет, // Много ягод принесет»), а также присмотр за детьми («Будешь бегать и ходить, II Малых деточек будить, II Будить-побуживать, II Глядеть-поглядывать»), обучение в школе («Будешь в школу ходить...»). Отношение к младенцу выражается усть-цилемских байках характерными для этого средствами: встречается формульное сочетание «не ругаю, не браню», традиционные конструкции с разнообразными именованиями малыша и притяжательными местоимениями (дитя моё малое, моя деточка / детушка, наши детки, мои маленьки, мой лелёнька и т.п.). Особого внимания, на наш взгляд, заслуживает оригинальное сравнение ребенка с образами растительного мира: «...Ты, болотной наш клочок, II Да межовой ты гонюшок, II Да середи поля цветок, // Да в чистом поле одинок». Кочка на болоте, гонюх (растение бетень) на лугу, цветок посреди поля - образы, которые можно сопоставить с центром мироздания, единственным или выделенным особыми признаками объектом в открытом пространстве («в чистом поле одинок»), но из категории как бы «ненастоящих», «детских», «не доросших» (или не выросших) до этого статуса: кочка, но не гора; растение, но не дерево. Такое образное сопоставление вполне соответствует традиционным представлениям о младенце как «недочеловеке», находящемся в состоянии перехода, роста, изменения-взросления. Представленный текст записан в единственном варианте, но его исполнительница принадлежит к числу талантливых трансляторов традиции. Неслучайность сохраненной ею образности в определенной степени подтверждается еще одним вариантом употребления образа гонюха на поле в усть-цилемской колыбельной поэзии - уже в другом, но не менее интересном контексте: «...Баю, клетки замок, IIУ избе сторожок, II На реки гоголёк, II На полях гонюшок». Как известно, ритуальнопрогностический характер колыбельной песни предполагал особую акцентуацию вхождения ее адресата в семью, крестьянскую общину («вырастешь большой...», «встанешь на ножки...», «будешь уточек ловить...», «будешь деток кормить...» и т.п.). Но если установка на соответствие миру социальному задается в будущем времени («вырастешь», «будешь», «станешь»), то в настоящем времени приведенным примером констатируется своего рода причастность убаюкиваемого младенца одновременно к освоенному человеком пространству, целостноП.Г. Бабикова в кругу семьи. С. Усть-Цильма. 1969 г. Архив Т.И. Дроновой. му и замкнутому (замок на дверях), и к миру природному, со своим «порядком вещей» (в поле - растение, на реке - птица). Статичность данной картины (которая выражается в том числе и в отсутствии слов-действий, какого бы то ни было движения) соответствует также и функции успокоения ребенка, и если попытаться определить сюжетную тему рассматриваемой колыбельной, ее можно с известной долей условности определить как оригинальную реализацию мотива «Все спят,5 и ты спи».6 В этом же контексте (связь сна младенца с покоем-порядком в окружающем мире) можно рассматривать необычный вариант «мотивировки» усыпления: «Если баско будешь спать, II Солнце выглянет опять». Записанные в Усть-Цилемском районе колыбельные песни дают лишь единичные примеры проникновения в этот репертуар текстов из других жанров фольклора. Например, в байке с устойчивым зачином «Баю- бай-баючок, // Огибаю я лучок...» появление глагола быстрого движения в предикативном сочетании «Сзади бежит парничок» - вместо более употребительного в данном контексте «ходит» - провоцирует соединить этот фрагмент с описанием поездки из потешки: «Оглобельки тоненьки, II Хомут не свой, // Понюжай, не стой. // Прути, прути, II Наши сани...». Приведем в пример также любопытное соединение колыбельного и пословичного текстов: «Поди, Мишка, под сарай, // Коням сено надавай, II Сам на печку залезай».7 В современных полевых материалах имеется необычный текст, записанный в контексте разговора о баюкании детей. Это короткая песенка, построенная на перечислении просьб-обращений к домовому: Дедка-суседко, спать не мешай, Дедка-суседко, ляльку не качай, Дедка-суседко, спать уложи. Дедка-суседко, глазки закрой... Коми научный центр Уро РАН
Исследования Исполнительница слышала данную «байку» от своей бабушки, укачивавшей детей в зыбке, и оценила ее как попытку воздействовать на домового, который может помешать спокойному сну ребенка.8 Основные структурносемантические составляющие текста (адресат, обозначенный в обращениях; лаконичные словосочетания с глаголами-императивами), а также его функциональнобытовая характеристика позволяют с известной долей условности (насколько вообще можно судить о таком довольно неординарном тексте в единственном варианте записи) квалифицировать его как «приговор домовому над колыбелью» (или «колыбельный приговор домовому»). Особого комментария требует сближение с колыбельными песнями баллады «теща-нянька в плену у зятя-татарина».9 Этот эпический текст занимает в усть- цилемской традиции особое место. Он придает местному репертуару определенную историческую глубину (и своим содержанием, связанным с наиболее ранним слоем исторических баллад - с отголосками событий татаро- монгольского нашествия, и эпическим напевом «древнего характера»10). На средней Печоре зафиксировано два варианта этого сюжета - полный, он передает историю раздела татарами добычи, при котором одному из них достается русская женщина - мать его жены, плененной еще в детстве (зачин «На дуваньице дуван дуванился...»);11 и усеченный, он начинается с колыбельной, которую поет своему внуку-татарчонку нянька - мать полонянки (зачин «Баю-баюшки, да спи, татарский сын...»).12 Оба варианта представлены ограниченным числом фиксаций: первый записывался собирателями от пижемки Н.Т. Семеновой, второй - на Цильме от дочерей Никиты Федоровича Ермолина - А.Н. Рочевой и Ф.Н. Дуркиной, перенявших песню от своего отца. По воспоминаниям Ф.Н. Дуркиной, больше никто из односельчан или родственников этой песни не знал, отец же (Н.Ф. Ермолин) пел ее в любое время («...когда чё-то вот на работе - залогают, настроенье хорошо, он и поет»13), в том числе и в качестве байки, когда в старости ему приходилось оставаться с внучкой.14 Аполлинария и Феврония Никитичны исполняли эту песню тоже как колыбельную, чему, очевидно, способствовал начальный фрагмент, построенный на мотиве убаюкивания: «Вот, например, детей байкаю и начну ей напевать, она как баюканье тоже (...): «Баю-баюшки, да спи, татарский сын, баю-баюшки, да спи, боярский сын...» - вот это, и она как баюканье, и она очень длинна».15 Можно сказать, что исполнение баллады о татарчонке именно в таком качестве способствовало более длительному ее сохранению в традиции, по крайней мере, в репертуаре отдельных хранителей. Возвращаясь к обзору колыбельных Усть-Цильмы, отметим, что по сравнению с набором мотивов, выделенных В.В. Головиным как наиболее характерных для русских колыбельных песен,16 в репертуаре данной местности не представлены байки лишь с отдельными сюжетными темами: купания-обмывания, маркировки адресата, призыва-отгона смерти, «Все спят, и ты спи» (в традиционном для него оформлении) и убийства и заклания животного.17 Многие мотивы имеют небольшое количество примеров их конкретной реализации, тем не менее усть-цилемские «байканья» сохраняют основные темы и поэтические приемы национальной колыбельной поэзии, а в отдельных случаях используют редкие образные элементы и мотивы. Другие жанры материнского фольклора представлены в рассматриваемых материалах более скромным числом записей, тем не менее они передают разные варианты игр с маленькими детьми. Это пестушки и потешки, сопровождавшие различные движения: потягивание ручек («Маме - саженьку, // Папе - саженьку »), хлопанье в ладоши («Ладушки»), щекотанье («Пень да колода, горяча вода...»), махание ручками («Уточки летели, летели...»), качание ребенка на коленях или на ноге («Ту-ру-ру, ту-ру-ру, // У медведя на бору...»; «Векушка- горожаночка...»), подбрасывание на руках,.заставляющее ребенка прискакивать-приплясывать («Тра-та-та, тра-та-та, // Вышла кошка за кота...») и др. Некоторые тексты могли выполнять роль шутливых «устрашений», как, например, известная потешка «Идет коза рогатая...»; в усть-цилемских записях имеется два традиционных варианта: в одном «бодание» «козы» направлено на детей, которым пора отказываться от грудного кормления («Идет коза рогатая II На маленьких робятушок, II На титочных, // На зыбочных, // Которы титку сосут...»), в другом - на тех, кто плохо ест («...кто кашу не ест, Молока не пьет...»). В качестве довольно популярных забав с ребенком можно отметить тексты, в которых обыгрывается тема Татьяна Степановна Канева во время записи в д. Боровской. 2006 г. ФА СыктГУ. Коми научный центр Уро РАН
Исследования поездки (исполнение как раз таких текстов предполагало ритмичное покачивание-подбрасывание ребенка на коленях): «Тпручки-тпручок, // Едет мужичок, II Санки тоненьки, // Оглобельки маленьки...»), «Ехали, ехали, // К бабушке приехали...», «Сенька-везенька, II Вези меня на санках...». Эта же тема находит своеобразное продолжение в распространенной в русском репертуаре потешке об угощении у бабушки, в Усть-Цилемском районе зафиксировано два ее варианта: повествовательный («Лады- лады-ладышки, II Жили мы у бабушки...») и вопросно- ответный («Ладушки, ладушки, где были? - У бабушки»); различны в вариантах и угощения, ср.: «Кушали оладышки, // Запивали молочком, II Заедали творожком» и «Что ели? - Кашку. Что пили? - Бражку». Вообще тему еды можно оценить как наиболее популярную в фольклоре пестования, популярна она и в усть- цилемских потешках, прибаутках, докучных сказках и т.д. Она проявляется как непосредственно в мотивах, связанных с едой - угощения, поедания, кормления («Жили- были дед да баба, II Ели кашу с молоком...»; «Идет коза рогатая II За малыми ребятами, // Кто кашу не ест, II Молока не пьет...», «...которы титку сосут...»; «Я сидел на пню, // Хлебал репню...»; «...Была новая кобыла, II По семи ведер доила, II Всех дитенков напоила»; «Кому - бражка, // Кому - олашка, // Кому - медок, // Кому - сахарок...»), так и в виде отдельных образных «вкраплений»: «Елов перстень II Побежал в кустень II По пироги, по шаньги, II По лук честной, II По пирог мясной...»; «У медведя на бору грибы, ягоды беру...»-, «Дон, дон, дон, // Дома ли Антон? Есть ли шти18?»; «...Баба Яга сердится, II Как даст по столу - II Все лепешки на полу». Угощенье-столованье гостей (в одной записи - детей) представлено и в известной потешке о сороке- вороне («Кычи, кычи, сорочка по бережку скакала...» или «Сорока-ворона по бережку скакала...»). Центральный мотив игры - наделение гостей едой («Тому дала ложку, // Тому - поварешку...») - сопровождалось загибанием пальчиков. «Большому пальцу» еды не достается, такое его «обделение» обычно имеет формульную мотивировку: «...А этому не дала: II Он дрова не носил, II Печку не топил, // Воду не носил, II Кашку не варил», «А ты, малец-удалец, II Лишился всех делец». Кроме такого, достаточно характерного для данной потешки финала, в усть-цилемских текстах представлены и другие, довольно любопытные примеры. «Гостю» - большому пальцу, именуемому в них Михаилом («А тебе, Михайло бедный, ничего не досталось...», «А ты, Михаелко, толстой да большой...», «Ты, толстой Михайло...»), не просто вменяется приготовление еды («толки да мели»), но и другое, в определенной степени уничижительное «наказание»: «Машеньку на горшок води», «Колечку на В.И. Семенова. С. Замежная. 2008 г. Фото Т.Н. Дроновой. попову клеть II Чишать-какать води», «...на попову клеть // Писать да срать води», «Води моего внука Ваню сикать да какать на попову клеть».19 Тема естественных отправлений, актуальная в детском обиходе в связи с формированием одного из первых навыков взрослого поведения, в шутливой форме появляется и в других фольклорных контекстах: «Гришка-грибок II Накакал в коробок... Думали, морошка, II Гришкина говёшка»; «...Царь заплакал, В штанки накакал»; «...Бедна баба не стерпела, II Полну избу на- пердела...». Кроме того, тексты этих жанров актуализируют тему сексуальных отношений. Ее можно усматривать и в самом выделении мужского и женского («Девки ягоды берут... Ванюшке не дают»; «Гришка-грибок // Накакал в коробок... Девки шли в городок, нашли коробок...»; «Жили-были <3еб да баба...»; «Жили царь да царица...»), и в ряде мотивов: любовных симпатий («Девки Ваньку завлекли, II Я одна Алешку. // Я Алешку-то ведь брошу, // Лучше Ваньку завлеку. // А Ваня, Ваня, Ванюша, // Я тебе не паруша...»); «девушки и медведь» («У медведя на бору // Девки ягоды берут...»; «Медведь на болоти // Сметану колотит, II Девок кличет, II В жопу тычет»); «свадьбы-замужества» («Вышла кошка за кота...»; «Где девки? - Замуж выскакали...»). Несколькими вариантами в имеющемся материале представлены потешки с зачином «Ту-ру-ру, ту-ру-ру, //У медведя на бору //Грибы, / девки ягоды берут...». Одни из них, вероятно, перекочевали в забавы для младенцев из игрового фольклора - из игр «в догонялки» («...А медведь увидал, //Да за има побежал»; «Медведь-лентяй, // Кого хочешь, нагоняй»);20 в других представлены шуточные ситуации («Девки думали - морошка, // А то мишки- на говешка»); в тексты третьих включаются мотивы чаКоми научный центр Уро РАН
Исследования стушечного склада («...Девки Ваньку завлекли, IIЯ одна Алешку. // Я Алешку-то ведь брошу, // Лучше Ваньку завлеку. // А Ваня, Ваня, Ванюша, // Я тебе не паруша. // У тя рыжа борода, // Я годами молода...») и др. Достаточно широкое распространение имела в традиции прибаутка с зачином «Анночка / векушка- горожаночка». Это вариант известной «шарады на космологические темы» (по выражению В.Н. Топорова), представляющей собой вопросно-ответный текст.21 Основной образный ряд этой усть-цилемской прибаутки может включать до 17 элементов, их набор и последовательность достаточно устойчивы: конь - Миколка - клетка - вода - быки - гора - черви - гуси - лес - мужики / люди - ножи, топоры - дороги - цветки - девки - мужья - война - место «нахождения» войны. Наиболее существенные разночтения наблюдаются лишь в рамочных фрагментах. Прибаутка открывается традиционным вопросом «Анночка / векушка-горожаночка, где была?»,22 ответ на него представлен двумя вариантами: «Во новом городе» или «Овец пасла» (соответственно следующий вопрос несколько различается: «Чего закупала?» или «Кого / много ли выпасла?»23). В последнем ответе (на вопрос «Где война?») незначительно варьируются семантически близкие образы локусов «избывания-захоронения»: «Середи говна, под окошечком», «Середи говна, на за- хлевьицы под окошечком», «Середи гумна ... гумно выгнило давно», «Середи двора,24 под окошечком». Финал одного из вариантов дает пример «замкнутой» (кольцевой) композиции, в нем нет темы войны, за вопросом «Где мужевья?» следует ответ «В новом городе», как и в начале текста. По указаниям информантов, эту прибаутку могли петь и при укачивании ребенка в зыбке, и при раскачивании его на ноге (посадив лицом к себе «промеж ног» и держа его за ручки). Такое качание девочки могло завершиться произнесением недвусмысленного намека, касающегося ее будущей сексуальной жизни: «Борода, посередке щель, пригодится всем». Многие из текстов, относящихся к фольклору пестования, передают разного рода сценки-«истории». Истории о животных, рыбах и птицах напоминают животные сказки, где главные герои похожи на людей: «Бежит курица с ведром -// Загорелся кошкин дом...»; «Жили-были два братца, // Два братца: кулик да журавль. // Накосили стожок сенца...»; «На рыбалку рыбы шли, II Два налима за бока // Ухватили рыбака». Миру сказочных персонажей близка и потешка о бабе Яге («Баба Яга, костяная нога, II На печке сидела, // Колесо вертела...»). В связи с группой текстов о животных хотелось бы обратить внимание на рассказ о разговоре птиц, единственный в известных нам усть-цилемских записях, который также отвечал задачам забавного повествования, имеющего особую ритмо-интонационную организацию.25 Потешки, прибаутки, сказки-присказки о людях построены как на комичных и фантастических ситуациях («Жили-были дед да баба, // Ели кашу с молоком...»; «Царь да царица сидели на вице... Царь заплакал...»), так и на вполне правдоподобных историях: «Жил-был старец во тёмных во лесах...»; «Посадил дед репку, // Не густу, не редку. // Стала репка подрастать, // Стали воры воровать...»; «Я сидел на пню, // Хлебал репню, // Пришел староста-татарин, // Меня в голову ударил...». Последний текст (докучная сказка), очевидно, принадлежит к достаточно архаичному фольклорному слою: в нем упоминается о вражде с татарами.26 Появление животных и людей в одном контексте, как правило, отвечает характеру небылиц, в которых «Медведь на болоти // Сметану колотит, // Девок кличет...», «На полати бабы бают, // На печи собаки лают...» и т.д. Подобные песенно-стихотворные тексты нередко представляют собой алогичные «компиляции» из разных коротких стишков. Многие из записей в виде кратких текстов («Дон, дон, дон, // Дома ли Антон? Есть ли шти? Ночевать спусти»; «Спаса бьют, // Миколу шьют, // У великого Георгия часы говорят...»; «Скок перстень // Побежал в кустень...» и т.п.) как раз и дают примеры таких элементов, из которых исполнитель составляет подчас несуразные тексты-забавы. Смена рифмы и размера в таких случаях в определенной степени отвечала поддержанию интереса ребенка, как и перемены интонации в диалогических текстах; это, например, уже обозначенная прибаутка «Векушка-горожаночка», потешка «Ладушки», а также прибаутка, построенная на довольно оригинальном мотиве «жёрова-рыбака просят продать рыбу»: Сидел жёров на дубу Да свесил ножки на воду, Он рыбочку тягаёт Да на берег кидаёт. - Жёров-жёров, батьков сын, Продай рыбку на полтин. - Я ведь рыбку не продам Да даром отдам. Кроме того, эффекту забавы-«заманки» многих стишков и песенок для детей в определенной степени способствовали разнообразные звукосочетания («Бом-телебом», «Труни-муни», «Дон-дон-дон», «Ту- ру-ру» и др.). Примером повествовательной небылицы в усть- цилемском репертуаре может служить текст-перевертыш о том, кто «на босу ногу топор надевал» и «пошел возле лыка горы драть».27 Оценивая данный материал, трудно говорить о его локальной специфике, что, впрочем, касается детского Коми научный центр Уро РАН
RkJQdWJsaXNoZXIy MjM4MTk=