/1 С/л ПЕЧОРА
Проверено 11951 г А. ПОЛИКАШИН * /ж СОВЕТСКАЯ ПЕЧОРА Г 1,7 ПУТЕВЫЕ ОЧЕРКИ Предисловие акад. И. М. Губкина
Беллетристические очерки о Печоре и Печорском крае — результат личных наблюдений и впечатлений автора, совершившего в 1932 году поездку вниз по Печоре, от истоков до впадения ее в Полярное море. Брошюра рассчитана на массового читателя. 1 НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА | Коми Филиала Акапнии Наук СъСР 4 Типография Севкрайполиграфтреста № 2. „Северный Печатник", Вологда, ул. К. Маркса, 70. Коми научный центр Уро РАН
За гигантскими стройками, как за горным хребтом, уже не видно той огромной работы, которая идет по всей плоскости нашей страны, развивается на всех ее точках, изменяет ее физическую географию, создает совершенно новые центры промышленности"... „Как можно больше учиться, узнавать свою страну, знать хорошо, где, что в ней, в чем она нуждается, знать ее прошлое, настоящее и будущее". М. Горький 3 Коми научный центр Уро РАН
ПРЕДИСЛОВИЕ Печорский край таит колоссальные и еще далеко — не разведанные потенциальные силы, располагает многочисленными источниками для индустриального развития огромной окраины Союза. На изучение и освоение мощной минерально-сырьевой, топливной базы и других природных богатств Печорского края брошены ’ только первые силы, которые надо пополнить и умножить, чтобы скорее вывести Север в ряд промышленных районов советской страны. Поэтому книга тов. Поликашина правильно ставит своей задачей привлечь к этому краю внимание нашей общественности и прежде всего нашей молодежи. Для наших туристских обществ открывается новое поле широкой и нужной работы. Советская молодежь найдет новое приложение своему энтузиазму, своей тяге к знаниям и здоровой героике в борьбе за осуществление великих целей коммунизма. Книга тов. Поликашина открывает завесу к прошлому Урало Печорского края, в живых образах рисует бытовые, исторические особенности, первые шаги к социалистической переделке края, его трудности и контуры будущего. Книга делает достойный вклад в новую литературу о Севере, которой у нас так мало. Академик И. М. Губкин 4 Коми научный центр Уро РАН
Памяти художника НИКОЛАЯ ИВАНОВИЧА ГАТИЛОВА ДОРОГА В ПЕРВОБЫТНОСТЬ С походными сумками явились мы * _______________________ к поезду 31 июля 1932 г. вечером, когда на площади трех вокзалов ^Москвы бурно, со звоном и гудом разматывался клубок столичного дня. Разговоры с провожавшими клеились плохо. Мы переживали особые „вокзальные чувства". Предстояло путешествие за тысячу горизонтов в страну, которая на карте значится сплошным белым пятном, едва тронутым жилами таежной реки. * В состав нашей экспедиции, кроме автора книги — спец, корреспондента „Известий"—входили фотокорреспондент „Рабочей Москвы" Ан. Вас. Егоров, фотокорреспондент Союзфото Вик. Пав. Чемко и ныне покойный художник Н. И. Гатилов. В обществе туристов нас накануне встретили почти подозрительно. Печорского маршрута в практике туристов не существовало, и в справочниках общества о нем не упомянуто. Штатный маршрутовед, только что увлекательно говоривший о Кавказе, Мурмане и Кузнецке, ориентировать нас не мог. Пришлось обратиться к старым справочникам. В трехтомном словаре Ф. Толля (С.-Петербург, 1864) нашли несколько строк. Длина течения Печоры, по данным Толля, около 2000 верст, река течет большей частью „по пустынным странам". Из общей площади Печорского края в 332000 кв. верст только 90 тыс. десятин — угодья, остальное — тайга и тундра. Население— 8800 дворов (120 деревень)—горстка на территорию, где уложится не одно европейское государство. Справочная книга „Урал" (1917 года, издание Суворина) „порадовала" указаниями, что, хотя край богат ископаемыми и другими дарами природы, он „благодаря полнейшему бездорожью остается изолированным от остального мира"... 5 Коми научный центр Уро РАН
Отсутствие путей сообщения — это настоящее проклятие Печорского края. Чтобы попасть сюда, например, из Москвы, нужно сделать (через Архангельск) 3859 верст..., а внутри края —на лодке, верхом, на телеге, пешком. Само собой понятно, что при таких условиях нет решительно никакой возможности, хотя бы приблизительно, определить продолжительность поездки в определенное место. Она зависит от тысячи и одной случайности... Богатейший край продолжает находиться в своем первобытном состоянии" ... Чтобы попасть в глубь края, „нужно,— заявляет автор книги Доброхотов,— предпринимать такую же экспедицию, как в центр Африки во времена Ливингстона1*... Хорошее „утешение ** в дорогу! Но мы были не первыми, кого волновали и манили к себе загадки севера. Мы выбрали путь на Печору не морем, через Архангельск, а тайгой, через уральский север... Глядя на бурную площадь вокзалов, трудно было представить безлюдье тайги, холод ее ночей, тишину рек и дикость расстояний. Со времен Суворина прошло только 15 лет. Но это были годы революции. И то, что мы увидали в Печорском крае теперь, опрокинуло доброхотовские заключения. Нет больше первобытного забытого края. Есть Коми-область, выполнившая свою прекрасную пятилетку. В бассейне Печоры, как и по всему Северному краю, совершаются замечательные научные и созидательные работы, появились новые люди, возникли новые промыслы, ликвидирована голодуха бывших „онородцвв", вырисовываются контуры социалистического лесного севера. Эти записки — короткий отчет о том, что мы видели, почувствовали, сфотографировали. Автор 6 Коми научный центр Уро РАН
ХМЕЛЬ И БЕТОН Короткая и последняя июльская ночь про ______________ летела за поездом до полей ярославского края. Позади остались Волга, Данилов, Буй... За окнами бесконечным парадом потянулись вятские леса. Их серозеленый разлив лежит в паутине необычной дымки. Где-то курятся лесные пожары, неизменные спутники жаркого лета. В редко выплывающих полях золотеет созревшая рожь, высятся первые скирды. И опять лес, то затянутый дымкой, то величественный своей дремучестью. На рельсах ночь длится, громоздкая и душная, хотя небо не перестает светить. Мы засыпаем только на рассвете, а высовываемся в окно, когда солнце тянет в окна пыльные золотые лучи. На станциях — ягоды, яйца, молоко — дары колхозного лета. Жара струится в окна, тянет пить. На платформах пахнет углем, разогретым асфальтом и экспортным лесом — там и тут горбятся доверху нагруженные платформы. Вагон полон говора. Слышны названия сибирских станций, шелест газет, справки о пересадочных пунктах, об отпусках, перебросках, командировках... Вся страна в движении. Нас тоже спрашивают, куда едем. Не удивились, только внимательно оглядели с ног до головы: — Далеконько... Поезд тороливо отсчитывает стыки рельсов, иногда замахиваясь гривой дыма прямо в окно... Ночью проехали Котельнич, на рассвете -— остановка в Вятке. Я не был здесь два года. Знаменитые ларьки вятских кустарей переместились на фланг платформы, обзавелись досчатыми тротуарами, упорядочились. К табачницам, шкатулкам, лошадкам, гармоникам на полках прибавились обувь и учебные пособия. Новые вывески ларьков указывают на успехи промысловой кооперации. Людный вокзал, кажется, стал теснее. Позади вокзала поднимаются новые стройки, в сторону города везут кирпич. На улице оказывается пасмурно и холодно, зябнут руки. Невольно подумалось: Так скоро? После вчерашней жары-то? — Запечорило!—смеемся мы. 7 Коми научный центр Уро РАН
На вторых путях — товарный поезд. Две платформы — с разобранными гидропланами. Надпись мелом — на Печору! Первые наши попутчики. Да еще какие! 3, 4, 5 августа. Мы в Перми. Опять жара. Город раскален и покрыт пылью. Мостовые разворочены, ведутся работы по благоустройству города. Его я не видел с осени 1923 года. Вдоль главной улицы — от вокзала до Камы и дважды наперерез проложены трамвайные линии. Звенят новые вагоны. Цепью железных журавлей протянулись над рельсами кронштейны мачт. Дома умылись, подкрасились, появились „небоскребы", подчистились скверы. Мы поселились на шестом этаже новой гостиницы. Лестницы еще без перил, в коридорах не закончены полы, — а людская волна залила все семь этажей, по комнатам выстроились кровати, столы, шкафчики. Город растет. В магазинах суета, блестят широкие окна новых зданий, базарная сутолока улеглась в новеньких крытых рядах, еще пахнущих стружкой; нет-нет прогремит широкозадый грузовик, и мимо белой перчатки милиционера спешат, обгоняя друг друга, люди. Чаша города стала полнее. Это далеко не Москва, но на нее наши города стали похожи спешкой, ростом, деловитостью. Сонь, царившая в Перми еще несколько лет назад, козы, бродившие среди улицы, обломовская провинциальность— отошли в историю. После полудня уходим на высокий берег Камы. Красиво, серьезно, хлопотно выглядят берега. Вдали за рекой — дымное марево лесов. Глубокая, спокойная даль, бездыханный от жары воздух. А на реке с барж и обратно по тугим мосткам снуют люди, идет разгрузка цемента в бочках, тяжелых ящиков, кирпича. Аукаются гудки пароходов. Вдоль реки в полберега вытянулись рельсы. Часто идут переполненные поезда. Ниже над Камой стальное кружево моста, выше — в кудрях дыма — Мотовилихинский, ныне Молотовский завод. Я видел его в том же 1923 году. Теперь там выросли новые трубы. Клубы дыма, выпирающие, к облакам, говорят о неумолчной жизни цехов... Один из вечеров я провожу в библиотеке местного музея. Прохладные, низкие комнаты — бывшие покои бывшей церкви. Они перегружены теперь книжными полками и кажутся тесными. Гордость библиотеки — богатое сборище литературы 8 * Коми научный центр Уро РАН
по истории края и севера. Но теперь нас интересуют не столько древности края, сколько его будущее. Мы поехали знакомиться со строительством Камского целлюлозно-бумажного комбината. База комбината — бескрайные массивы леса, укутавшего собой берега Камы. Старые справочники библиотеки гласят, что „уже в XVI веке пермяки эксплуатировали" эти пространства: рыбачили и... щипали дикий хмель. В наши дни шаги индустрии врываются сюда по-иному. Строится гигант — Бумкомбинат. Его программа —105 тыс. тонн печатной бумаги, 7 тыс. тонн оберточной, 104 тыс. тонн целлюлозы, 81 тыс. тонн древесной массы. Вложения 100 млн. рублей. Размер этих цифр становится ясным в сравнении: комбинат удвоит производство бумаги в стране Советов... Мы видим рост первых корней этого гиганта. Еще не высохли пни на таежной росчисти, а двухэтажные дома уже составили целый рабочий поселок. Заканчивается стройка десяти домов; до конца года новоселье отпразднуют строители еще в 24 домах... А дальше — готовятся новые и новые корпуса. Как далеко ушли от прежних „насельников Урала", от своих отцов эти. башкиры, татары, видевшие в лесах одну непроходимость и дикий хмель! В Перми мы читаем свежие газетные телеграммы о новых валах безработицы, поднявшихся в „цивилизованных" Европах, а на советской, гудящей стройками земле набор рабсилы стал важнейшей задачей. Одному Камскому Бумстрою остро не- хватает в эти дни полторы тысячи рабочих. Гонцы от управления стройки снуют по разным углам края в поисках новых рабочих рук. Цемент, лес, рельсы стекаются сюда, давая полную нагрузку водам Камы. Врываясь в лесной грунт, превращая чертежи в осязаемые контуры стройки, поднимаются первые бетонные опоры „новой крепости культурной революции". 9 Коми научный центр Уро РАН
ПО СЛЕДАМ ЕРМАКА в сумерках пароход „Зенит" двинулся __________________ вверх по Каме. С водного простора Пермь глянула красавицей. Будто глядясь в зеркало, накопил город эту красоту... Проплыли Мотовилиху. Она укутана в шубу дыма и расцвечена огнями. Огни цепочкой протянулись вверх по реке на целые километры. Заводы, бор, лесопилки, будки, огни поселки... Мы развертываем старую карту-десятиверстку, чтобы разобраться в этих „точках". Напрасно. Карта безнадежно устарела, много настроено нового, на новых местах. Потом все покрыла ночь. Сияет отражением неба только река, играют огоньки в воде, шумит вода за бортом, и сквозь сон слышится могучий трепет пароходных колес. Где-то здесь, близ устья р. Чусовой определено место для будущей гидроэлектростанции в 400 тысяч киловатт... У Добрянского завода „Зенит" поворачиваем обратно. Ночуем на берегу, против рабочего поселка. Нас разбудил крик паренька. Мальчик-татарин лет десяти ругается с тятькой. Тятька, хромой и подвыпивший, не хочет итти домой, пробует заснуть на траве. У мальчика тяжелая сумка хромого отца, и каждый раз, когда отец хочет его поймать, тянет ее вперед шагов на двадцать. Отец злобно ковыляет вслед. Отец грозит побить, сын грозит „сказать в партию"... Через полчаса они скрываются в рассветном тумане. Тактика сына победила. За поселком и на том берегу зеленеет лес, и желтеют хлеба. Выше по берегу — склады, рельсы, дорога к заводу. Еще пахнет росой и туманом. Мы с Н. И. Гатиловым, прихватив ружья, отправляемся в лес. В лесу за обширной поскотиной слышим многоголосый звон бубенцов,— это бродят коровы. За оврагом, за пышным и пахучим полем вступаем в лесную тесноту — с валежником, дикой малиной и густой травой. Без часов и без привалов долго бродим, поднимая тетеревов и рябчиков. Над лесными покосами в синей вышине кричат ястреба, внизу в ивовых и ольховых зарослях журчит какая-то речка. Жара вместе с солнцем поднялась в полной 10 Коми научный центр Уро РАН
силе. Усталые и потные, чуя тяжесть сапог и патронташей, мы рады первому запаху ружейного дыма, лесной тишине, ключевой светлой речке. По ручью вышли на Каму к заводу, в трех километрах выше пристани. С горы завод виден, как на ладони. Широкая площадь вокруг завода завалена всяким железом, тяжело дышит паровоз, не умолкает грузный лязг металла. Завод обслуживает нужды водного транспорта. Дорога к пристани вдоль восьмитысячного поселка под зноем показалась чрезмерно длинной. Но вот и палатка, уже поднятая. Падаем, стаскиваем сапоги, оголяем плечи, дышим рекой и солнцем. Начался долгий, горячий день, когда все кругом кажется разомлевшим и бессловесным. Вечером к нашему костру подходят крестьяне. — Экспедиция?— спрашивают.— Вам не нужно ли рабочих? — Разве трудно работу найти? — Робим, заводские мы, да охота на новые места... Рассказывают нам о „сухоте" в полях, о пермском базаре, о проезжих людях „со станками", о жизни на плотах, о зарезанных медведями коровах. В два часа ночи далеко внизу показывается треугольник огней. Неслышно приближается долгожданный пароход. Нас тянет скорее в тайгу, туда, где давно затянут узел нашей фантазии. 8 августа. Утро в солнце. Мы на палубе. Торжественной гладью блещет Кама, близкая, широкогрудая. Навстречу плывут плоты. Желтыми пирогами тянутся песчаные острова. Лес, зеленый и густой, манит на берег, то отступая, чтобы дать место заливным лугам, то приближаясь к самой воде. Иногда в лесную чащу вонзаются блесткие клинки притоков. Воздух чист и тепел. Нет сил уйти с палубы, оторваться от этих картин. Бесконечные плоты, леса, покрывшие все горизонты, гулливая Кама, стройный ход парохода, широта чистого неба, чувство давно не виданного отдыха... Мы говорим о бескрайности земель нашей страны, о поэзии рек, о неистощимых запасах природы. На водной дороге встречаем землечерпалки, баржи, хлопотливые лодки крестьян, едущих на покосы, и опять плоты. Иногда песчаное дно реки выпирает кверху, мы попадаем на перекат, пароход замедляет движение и, осторожно приутюживая дно, переваливает дальше. 11 Коми научный центр Уро РАН
Пристань Пожва, Майгорский и Пожевский заводы. С барж разгружают кирпич. У складов на берегу новые веялки-сортировки, какие-то механизмы, тачки, моты проволоки, руда, шлак. Стройными опорами вонзились в воду эстокады. Снуют люди. С дальнего берега слышен вязкий стук, размеренно и хозяйственно идет забивка свай. Снова зыбкое полотно реки, и на этом полотне ленты плотов и тирешки отставших бревен. На плотах новенькие избушки плотовщиков, спокойных, как сама река... У пристани Нытвы (ныне Орел) — длинная очередь сплавного леса, лесопилка, десятки тяжелых лодок. За реку едут покосники. На маленьких лодках снуют ребятишки. Они прыгают в воду перед самым пароходом или уводят лодку на середину реки и оттуда бросаются вплавь наперерез валам воды, которые следуют за пароходом. В Нытве среди ладных двухэтажных домов —низкая каменная церковь — древняя, посеревшая старуха... Здесь когда-то проходил великий путь из Индии в Пермь- Великую, в Пермь-Вычегодскую и к Белому морю. С Каспия через Волгу проплывали восточные купцы в Каму и по ее жилам добирались до устья Северной Двины. Люди Востока встречались тогда со знаменитыми мореплавателями древности, варягами-норманнами. Везли драгоценные уральские камни, пушнину, собранный с инородцев ясак (натурналог), денежную казну, продовольствие... Ермак шел „воевать" Сибирь исключительно водой. С .Долги он прошел Каму и ее притоки — Чусовую и Серебрянку; затем короткий перевал за Урал в речки Журавлик, Баранчу, Тагил, Туру и Иртыш, ставший впоследствии легендарной могилой царского завоевателя огромной части Азии. Ермак был когда-то и здесь, в Орле, прежде носившем имя града Кардегана. Сей Кардеган прославился именами крупнейших на Урале купцов и промышленников Строгановых, которые, пользуясь даровым трудом крепостных и бездомных, наживали огромные состояния на солеварении, заводских промыслах и торговле. В XVI веке они построили здесь крепость. Ермак также бывал у Строгановых. В Ленинградском музее хранится пищаль (ружье) с гравированной надписью: „Во граде Кардегане на реце Каме дарю я, Максим, сын Строганов, атаману Ермаку лета 7090“ (1582 г.). Строгановы знали, кого уважить и одарить Много воды утекло с тех пор. Иные походы и войны ведут потомки строгановских рабов. Из года в год растет рабочая 12 Коми научный центр Уро РАН
нагрузка Камы. Лес, хлеб, нефть, сырье, заводские изделия, оборудование, свободная рабочая сила, скорее похожая на путешественников. Древние пуды сменились миллионами советских тонн. От вятской деревушки Карпушиной, где рождается первый ручей-Кама, и до самой казанской Волги ветер смешивает ныне дымки деревенских изб, рыбачьих, пастушьих и исследовательских костров, запах полей и хвои с дымом грузных заводов. Мы приближаемся туда, где в небо вонзились копья-трубы нового Березниковского гиганта, а в стороне, на месте жалких избушек-солеварен — шахты социалистического Соликамска. Мы едем путем, над которым полтора десятилетия назад свистали пули красных партизан, гражданской войной захватывавших для переделки старый строгановский мир. Мы едем рекой, которая, забыв о плеске ермаковских стругов, стала большим трактом нашего промышленного севера... Жалкууо судьбу имеют некоторые факты истории. Вот высокий берег Пыскора. Тоже вел Пыскор в древности торговлю с Волжской Булгарией и с прикаспийскими „странами". История Пыскора началась, конечно, со строительства церкви. Затем— строганозские хоромы, монастырь, кельи, выдвижение своего преподобного. „Святые" дела велись об руку с купеческими, в окрестностях Пыскора добывали медную руду для пушек и колоколов. Потом медное дело было заброшено, истощились запасы руд, а без богатого соседа отцвел и пыс- корский монастырь. История повествует, что в восемнадцатом веке здешнему архимандриту Иусту пришла в голову идея перенести монастырь на новое место, к речке Лысьевой. И перенесли, рабочих рук нагнали достаточно. Потом годами тянулась волынка с новым переводом монастыря или в Соликамск или в Пермь, куда хотелось получить его губернатору Кашкину, а за это время монастырь захирел. Дело заторопили. Так как монастырский хозрасчет был гнилым, на перестройку заложили в Вятке весь его „капитал"—две архимандритских митры. Выручки 40 тысяч рублей нехватило, и от монастыря осталось голое место да поговорка: „Где был Иуст, там монастырь пуст". 13 Коми научный центр Уро РАН
ЧУДО НА БОЛОТЕ Близко к вечеру заблестели солнечные ------------ ----------- лучи, разгладились морщины Камы. Дымка горизонта погустела. И совсем незаметно, словно из этой дымки, родилась обширная панорама Березников, увенчанная величественными клубами дыма. Химсиндикат, построенный за каких-нибудь два года, кажется издали фабричной окраиной столичного города. Три десятка высоких труб вонзились в мутное небо и неслышно курятся за дальней чертой речного поворота. Большие точки человеческих глаз густо усеяли окна и палубу, как в кино, наблюдая наплыв сооружений, одно другого грандиознее. Старые стройки даже на ближнем плане по сравнению с новыми великанами имеют жалкий вид... Уцелевший от прошлого века главный цех бывшего Содового завода с его кичливо поднятой вышкой кажется уже лишним в этой картине... По дороге, пересекшей недавнее болото, добрались мы к „дому приезжающих". „Электрический" вечер настал скоро и незаметно, и всю ночь манил к себе за окно многоголосый шум завода, еще не потерявшего звание стройки,— там и сям в ажуре вздыбленных металлических конструкций не прекращается шум работ. День встает над Березниками душный и сухой. Бездождье длится в этом краю уже месяц. Пышный слой пыли скрадывает грохот колес на мостовой. Здания, деревья, земля — все в пыли. Ни облачка, но небо серо-серо, как шинельное сукно. В этой серости солнце поднялось как желток, брошенный в дешевые чернила. Верхушки деревьев в клубном саду засохли. После зеркально-светлой реки эта серость показалась гнетущей. Но такое впечатление быстро рассеивается. Кругом бурлит шум работы, буханье бабок на "ваях, крепкий хохот пневматических молотков... Я отправляюсь туда. Навстречу из-за деревьев, словно океанский многотрубный корабль, выдвигается корпус здания, весь в мачтах-блоках и тросах-реях. На его „палубе" гремит труд. Это достраивается одна из величайших в мире (48 тыс. киловатт) ТЭЦ высокого давления. Над головой протянулась цепочка вагонеток воздушной железной дороги. Внизу каблуки несколько раз стукаются о рельсы. Автогру- 14 Коми научный центр Уро РАН
зовики один за другим проносятся мимо, взметая пыль. В стороне аукаются паровозы, тяжелой одышкой шипит силовая. Насыпь железнодорожной ветки пересекла последнюю лужу болота... — Где главная контора? Мне указывают деревянный дом в два этажа. Под окнами палисадник, цветочные клумбы. Начальник строительства тов. Грановский в отъезде. Его заместитель тов. Баяр только что пришел. Сапоги, рубашка, кепи —- попудрены известкой: — Бегал на небольшую аварию,— говорит он, вытирая лоб. Во всю стену — карта строительства, лабиринт линий пунктира, фигур. Тов. Баяр ведет беседу, скользя линейкой по этим чертежам. По мере его рассказа словно оживает карта, становится ясной сложность грандиозного комбината-лаборатории. — Пущена только первая очередь... И сразу с тревогой: — Нам нехватает 26 процентов рабочей силы, почти пяти тысяч людей. Текучесть огромная. Одни бегут по деревням на уборку, другие — на новые стройки, где рубль „подлиннее". Для вербовки нам отвели Черноземную область и Коми- Пермяцкий округ. Но и там вербуют другие организации. Вместо тысяч мы собрали сотни... — Начали урезать наши заявки на материалы, считают, что, раз первая очередь Березников пущена, дело пойдет гладко. Это верно, что серия заводов пущена, но ведь они работают еще в варварских условиях — недоделки, рытвины, теснота... Помолчав, добавляет: — Правда, эти же трудности есть и на других строительствах. Но ведь комбинат пережил чрезвычайно тяжелую зиму, испытывали колоссальные сооружения, аварии выдержали... — — Иностранцы? Иностранцы отзывались всяко. Говорили вначале так: „Ваши люди повехностны и неряшливы. Не умеете управлять механизмами". В наших людей не верили. А теперь другое слышишь: „Мы не в силах такие вещи делать"... Тов. Баяр улыбнулся в первый раз. Прораб тов. Хватов провожает меня на „площадку" строительства, которой не видно конца. И первое, что я помню, обойдя несколько зданий: их внешний вид ничего вам не скажет, он даже скучен, хотя и величествен. Сернокислотный завод. Без высоких труб, даже на завод не похож. Серые новые стены. Внутри сразу нас окутывает 15 Коми научный центр Уро РАН
ровный приглушенный шум. Он течет где-то по трубам, перекрестившим воздух в цехах. На железобетонных лапах-сваях — вавилонского размера баки с кислотой. Упади туда слон — сгорит, как мышь. Только свинец не сгорает, выдерживает эту кислоту. Коленчатые, полутораметрового диаметра трубы, чугунные лестницы. Войдешь наверх — видишь чудовищные хоботы котлов, переплеты металла, вентиляторы, ровный свет, чистый воздух. Можно себе представить, какое адское удушье стояло бы здесь у старых хозяев. Но советский завод — чудо техники, не жалеет средств на охрану человека. Таинственный химический процесс творится в свинцовых баках и трубах, незримый и едва слышный. Людей в цехе почти нет. Работают машины и аппараты... Силикатный завод. Мощные станки механически пережевывают кирпичное сырье и непрерывно, один за другим, высовывают из вращающихся дисков точно подутюженные серые кирпичи. Человеку остается их принять. Механические печи глотают сразу тысячи кирпичей и высушивают их с невероятной скоростью. За воротами целые штабели и вагонетки с еще теплыми кирпичами. Рядом — фибролитовый завод. Из отбросов, стружек и т. п. готовят прекрасные плиты — кирпичи. Тов. Хватов нарочно завернул на „свою* стройку — вторую очередь компрессии. Глазам представилась площадь, на пять с половиной метров в глубину залитая бетоном. Из бетона, как несгибаемая щетина, торчит железная арматура-костыли. На полном ходу растворомешалки, бетономешалки, камнедробилки. Начата кладка стен. Еще одна могила для болота, существовавшего веками. Здесь на железобетонном дне, которое неспособно погнуться или дрогнуть, скоро поднимет плечи новый гигант, выровняется с соседними. Сюда укладывают 640 тысяч кирпичей и почти 8000 кубометров бетона... Объем одного этого цеха, вернее, только второй очереди цеха компрессии — свыше 4000 кубометров. Компрессоры, которые сюда поставят, прессуют... газ. Их сила — 300 атмосфер. Проще сказать так: 10 000 кубометров газа спрессуют в 60 кубометров!.. Водоочистительная станция. Высота—>11 этажей! Баки- отстойники, каждый объемом в 500 кубов. Пропускная способность 750 кубометров воды в час. Выше расположены 750кубовые баки-отстойники. Камская вода, которая глазу кажется такой чистой, не годится для металлических желудков котлов. Котлы химсяндиката требуют дистиллированной, абсолютно 16 Коми научный центр Уро РАН
чистой воды. Воду превращают в пар, пар — опять в воду, и только после этого вода пригодна для котлов. В ней не остается уже ни примесей, ни растворов, ни газа. Мы шагаем лабиринтом строек. Люди в разных одеждах, разного возраста, разной хватки, разного говора: из разных областей и районов. Их объединил здесь созидательный труд. Лапти, ботинки, кожаные сапоги, резиновые сапоги, крепкие чоботы—смотря по условиям работы — снуют, куда ни глянь. Но нет хаоса. Людской муравейник строен, полон великого смысла. По всем углам бесконечно застроенной „площадки" разбросаны деревянные конторы-времянки. На их досчатых стенках публикуются сводки о ходе работ, цифры плана, дневных заданий, норм выработки, показатели ударного труда, расчеты расходов рабсилы, материалов, часов. Рабочие в перерыв или приходя на смену, медлительно свертывая папиросу, рыщут глазами по этим сводкам, вспоминая вчерашние показатели. „Компрессия первой очереди" уже работает. Подвальный этаж в тяжелой паутине труб, переплетающихся, словно корни. Этажом выше — больнично-строгая чистота, кафельные полы, тщательно крашеные установки, десятиметровые маховики... Немец-инженер в белой рубашке с засученными рукавами перебегает от машины к машине. У него сытый, счастливый, неутомимый вид. Здесь полный простор его способностям и знаниям. Вечерами, в новой квартире, наверно, вспоминает он свою капиталистическую Германию, своих безработных коллег и остывшие заводы. А вот и ТЭЦ, прекрасное, дающее жизнь всему синдикату, сооружение. Турбинный зал. Чудовищные котлы и опять переплеты труб. Рычаги, „смертельные" надписи, циферблаты. Под крышей меж крашеными в желтое трубами, на фоне железных опор пролегают рельсы десятитонного крана-Демага... Турбины. Еще много недоделок. Временные перила сделаны из простых, неоструганных досок. На перилах часы-ходики. Странно видеть их среди мощных драгоценных машин. Сверху вниз, в пролеты третьего этажа, виден вскрытый пол. Роют котлованы и заливают бетоном формы, похожие на кессоны. Там будут огромные баки для масла... ТЭЦ не охватишь глазом и не скоро осмыслишь. Кое-что о ней я узнаю потом. Воздушные вагонетки издали, звеня, несут каменный уголь, ссыпают его в бункеры под крышей, откуда уголь валится в мельницу. Мельница превращает булыжины угля в тончайшую пыль, которая течет, как чернила. ть котлов. Они И. 17 Горячий воздух по труба: [ 2 Советская Печора Коми научный центр Уро РАН
RkJQdWJsaXNoZXIy MjM4MTk=